Танатос и Лахесис

— Здравствуй. Я знала что встречу тебя здесь, — раздался у него за спиной тихий женский голос.
Юноша медленно обернулся. Перед ним стояла молодая женщина лет тридцати. Длинные белые волосы падали ей на плечи, чёрное старинное платье облегало фигуру, а в руках она держала белую розу.
— Здравствуй, — тихо ответил он и повернулся обратно.
Она пришла не случайно. Она чувствовала его — так, как чувствуют холод перед снегом. Он стоял здесь уже давно, и она знала, что если не подойти, он простоит до темноты. А потом уйдёт. Она видела это тысячи раз.
— Раньше самоубийц на кладбищах не хоронили, — произнесла женщина, встав с ним рядом и облокотившись на старую могильную ограду. — А она сама прыгнула.
— Я знаю, — ответил юноша, продолжая наблюдать за похоронной процессией неподалёку. — Но всё меняется.
Он знал это слишком хорошо. Знал, что меняются обряды, обычаи, слова. Не меняется только одно: момент, когда он протягивает руку. И момент, когда она её отпускает.
Она видела, как он смотрит на процессию. На людей. На тех, кто ещё жив. Он всегда смотрел на живых. Это было его проклятием — он видел не смерть, а то, что она забирает. Она же видела только нить. Тонкую, натянутую, готовую оборваться.
— Да, всё меняется, — медленно повторила она. — Но не для нас.
Ему не часто удавалось найти момент и пройти в этот мир, но почему-то всегда он приходил именно на кладбища. Скорее всего, суета жизни всё-таки его пугала.
Запахи, звуки, толкотня и постоянная боль, что окружала людей, вызывали в нём некую панику. Гроб, обитый голубой тканью, как будто плыл над могилами, а небольшое количество людей, следовавших за ним, напоминало чёрную волну. Раздавались всхлипы, слышались причитания и чей-то плач.
— Ты так и не привык, — заметила она. — Столько веков прошло.
Он едва заметно дёрнул плечом и продолжал смотреть на процессию. Его движение не ускользнуло от её взгляда.
Она едва улыбнулась уголками губ и положила руку ему на плечо.
Он не привык. Не потому, что было тяжело. А потому, что привыкнуть означало согласиться. Согласиться с тем, что это правильно. Что голубой гроб — это правильно. Что восемнадцать лет — это достаточно. Что выбор — это их выбор.
Она чувствовала его плечо под ладонью. Оно было холодным. Всегда холодным. Она помнила его другим — тёплым, живым, испуганным.
Тогда, в первый раз. Когда он ещё не понимал, что происходит. Когда он плакал. Она не сказала ему тогда ни слова. Просто стояла рядом. И с тех пор стояла всегда.
— Они всегда будут умирать, а твоя задача — провожать их в царство мёртвых, — с тоской произнесла она. — Это твоя работа.
— Моя работа, — грустно произнёс юноша. — Обрывать нити и провожать. А твоя — решать, когда оборвётся.
Он не сказал этого вслух, но подумал: «И ты делаешь это лучше меня. Ты не смотришь им в глаза. Ты не запоминаешь их имён. Ты просто отмеряешь — и идёшь дальше. А я обрываю. И остаюсь. С ними. Навсегда».
Она услышала это — не слова, а то, что стояло за ними. И не обиделась. Потому что это была правда. Она отмеряла. Он обрывал и провожал. Она не помнила. Он помнил.
— Сколько их было? — спросил он.
— Ты спрашиваешь это каждое столетие.
— И ты каждый раз не отвечаешь.
— Я не считала.
— Я считал. И помню все их имена. И лица.
Он помнил. Каждое. Он носил их в себе, как Стикс носит души — тёмные, тяжёлые, бесконечные. И каждый раз, когда он произносил чьё-то имя про себя, он чувствовал, как вода становится чуть холоднее.
Она не считала. Не потому, что не хотела. Потому что боялась. Если она начнёт считать — она начнёт помнить. А помнить для той, что отмеряет, — значит колебаться. А колебаться она не имеет права.
Она посмотрела на него. В её глазах появилась жалость. Когда он стал Проводником, он был совсем ещё мальчишкой — восемнадцать лет. Она и сама помнила первого, кого забрала, но только его одного. А он хранил и помнил имена всех миллионов, которых проводил.
— Танатос, — обратилась она к нему. — Не думай о них. Это работа.
«Работа», — повторил он про себя. Она говорила это всегда. И всегда это звучало как приговор. Не ей. Ему. Потому что для неё это было ремесло. Для него — судьба. А судьба не бывает работой. Такая Судьба бывает только ношей.
Она знала, что он не послушает. Знала, что он будет думать. Всегда. Это было его проклятием и его даром. Она не могла ему помочь. Могла только стоять рядом. И ждать. Пока он снова заговорит. Пока снова спросит. Пока снова не ответит сам себе.
— Что за выбор у него такой? — со злобой в голосе произнёс юноша. — Старики, убийцы, больные — это я понимаю. Но она? За что?
Он кивнул в сторону уже почти скрывшейся процессии.
Он знал ответ. Знал ещё до того, как она открыла рот. И ненавидел себя за то, что знает. Потому что знание не спасало. Знание только делало больнее.
Она видела, куда он смотрит. Видела голубой гроб. Видела белую розу в своей руке. И знала, что скажет. И знала, что он не примет. Но всё равно скажет. Потому что это была правда. А правда — единственное, что она могла ему дать.
— Она сама выбрала, — сказала Лахесис.
— Все они выбирают, — отозвался Танатос. — И каждый раз это выглядит как выбор.
Он не сказал: «И каждый раз это выглядит как выбор, которого не было». Не сказал: «И каждый раз я стою рядом и не могу ничего изменить». Не сказал: «И каждый раз я запоминаю имя, которое никто больше не произнесёт». Он сказал только то, что сказал. Потому что остальное — не для неё.
Она не стала отвечать. Слова кончились.
Они стояли ещё долго. Процессия давно скрылась за поворотом, и только чёрная земля, вывернутая лопатами, осталась на месте свежей могилы.
Яркие цветы слегка покрывали оставшейся свежий холм.
Кладбище медленно возвращалось к своему обычному состоянию — тишине, в которой слышно, как шелестит трава и где-то далеко скрипит старая
калитка.
Танатос смотрел на могилу. На холм, который ещё не успел осесть. На людей, которые уже расходились — по одному, по двое, не оборачиваясь.
Она убрала руку с его плеча. Медленно. Как будто отпускала не плечо, а что-то большее.
Она сделала шаг вперёд. Подошла к могиле. Наклонилась — платье коснулось земли — и положила белую розу на холм. Туда, где скоро вырастет
трава.
Танатос смотрел на неё. Не на розу. На неё. На то, как она выпрямилась. Как постояла ещё мгновение. Как повернулась и пошла обратно —
медленно, не глядя под ноги.
— Ты всегда кладёшь им цветы? — спросил он, когда она поравнялась с ним.
— Только тем, кого не оплакали, — ответила она. — Я отмерила ей восемнадцать лет. Я знала, что она прыгнет. Но не остановила. Это всё, что я могу сделать теперь.
Она посмотрела на него. В её глазах не было жалости. Только усталость. Такая же, как у него. Только старше.
— Пойдём, — сказала она. — Тебе пора.
— Я знаю.
Он не двинулся с места. Стоял и смотрел на белую розу, которая уже начинала темнеть по краям — как всё, что попадает в этот мир.
— Ты вернёшься? — спросил он.
— Я всегда возвращаюсь.
— Я не об этом.
Она помолчала. Ветер тронул её белые волосы, и на мгновение она стала похожа на статую — холодную, красивую, чужую.
— Я не знаю, — сказала она наконец. — Но если ты снова придёшь сюда — я найду тебя.
— Обещаешь?
— Обещаю.
Он кивнул. Медленно. Как будто это было единственное, что он мог сделать.
Потом повернулся. И пошёл — не к воротам, не к дороге. Просто в сторону, туда, где воздух начинал дрожать, как над горячим асфальтом.
Туда, где мир мёртвых ждал его обратно.
Смерть смотрела ему вслед. Долго. Пока он не исчез. Пока не осталось только кладбище, тишина и белая роза на свежей могиле.
Потом она вздохнула. Один раз. Тихо.
И тоже ушла. Но не туда, куда он. В другую сторону. Туда где теплится жизнь - готовая оборваться.